Когда-то я прочитал книгу, которая поразила меня. Я был совсем юн - мне было четырнадцать. А ещё я остаюсь впечатлительным.
Это был "Мартин Иден". Моряк, ступивший на обитаемую землю, после буйного моря жизни. Влюбившийся в первую амазонку-защитницу удивительного непохожего на его мир мира. Мира царства вещей, славы и имени.
Она была хрупким существом, воспитанная в лоне морали. Морали терпимости, морали трудолюбия, морали признания, морали идолов, морали богатства духовного и материального. Её красота стала семенем, упавшим на плодородную почву. Из которого родилась любовь в сердце неотёсанного никем моряка. Полного сил действовать, учиться и творить. Он же с самого начала пленился её неосязаемостью, эфемерностью, тем что она была так далека от жизни, словно муза, в руках которой лежит лира, чьё дыхание нашёптывает поэтам любовные строки. Даром, что слишком поздно открылось ему другая сторона её натуры.^[1] Эта встреча стала поворотным пунктом в жизни Мартина. Его больше не вдохновляла судьба моряка, бороздящего просторы Океана, ему нужно было войти в мир Руфь, изменившись, и покорить её. Она поощряла его устремления, его тягу к знаниям, но не ждала она от Мартина бескорыстной любви к творчеству, любви к познанию; такой сильной любви к жизни, из чьих истоков брал начал его талант писателя. Она хотела видеть его искажённым - похожим на отца или мистера Батлера, прошедшего смирением, аккуратностью и трудолюбием путь от мелкого почтового служащего до компаньона господина Морза. В этом желании и кончается вся её искренняя любовь к Мартину.
Любил ли Мартин её? Ту самую Руфь, с которой говорил? Или же только навеянный романами идеальный образ. А он читал их - эти романы^[2]. В которых героические поступки совершались во имя женщины, но во имя ли любви? Которая является чувством, характеризующимся безусловным воспринятием человека таким, какой он есть. Остальные формы: привязанности, страсти, заботы, близости - примешиваются к ней, могут ей сопутствовать, но не определяют её.
Удивительная простота и одновременна незримая глубина - христианского закона любви^[3]: не удастся полюбить другого до той поры пока не удастся смириться с собственными слабостями и особенностями^[4]. Так начал он воплощать в жизнь желание добиться Руфь, путём покорения её мира, невозможного без изменения самого Мартина.
Не с разу пришёл он к успеху. Много перенёс он на пути к ней - призрачной незнакомке. Периоды лихорадочной работы - мании, сменялись у него периодами болезни, отлучками для заработка из-за необходимости сводить концы с концами. В писательство его привлекли баснословные гонорары, которые сулили издательства в газетных рекламах. Он не хотел заниматься ремесленным трудом. Его стихи, его статьи и рассказы дышали жизнью, воспроизводили богатый мир воспоминаний, который отложился за годы его неописуемой обыкновенной жизни трудящегося. Для Руфи, как и многих, свидетельством возвышенности творимого и его гениальности является признание обществом, возможность зарабатывать с продажи на жизнь. Не место настоящей поэзии там, где можно выбросить строчку. Но кто именно решает какая строчка должна быть выброшенной? Издательство, цензура, власти, общественность или сам писатель? Почему - думает Мартин - его стихи отвергают? Ведь сам он находит их замечательными, и читая другим, тем заставляет их ощутить близость чего-то прекрасного. Снова и снова крутятся они в издательствах. Снова и снова убеждают Мартина бросить писательство, ни разу не поддержав его. Смотря на него как на бездельника, идиота и фантазёра. Есть и те, кто не переставал любить его. В переводе неоднократно говорится о любви Руфи к Мартину, но только потому, что мы по необходимости смешиваем понятия. И кажется, что нельзя признать возможным одновременное существование во внутренних движениях сердца - обоих этих взаимоисключающих понятий - любви и желания лепить или быть лепимым по образцу (идеалу) одного из увлечённых людей^[5]. Но были и такие, кто любил его по-настоящему^[6], безответно за то, что он Мартин: Лиззи, Бриссенден^[7].
Чью-то любовь он ценил, чью-то не замечал. Он в сущности и не знал, что эта беспричинность и есть крепчайшая основа человеческих взаимоотношений. Он же всегда по-страстному смотрел на любовь и оттого последнее о чём он думал, это то, что его любят, и что любовь эта исходит не от Руфи^[8]. (Ещё больше в наше время привыкли рисовать любовь - страстным отношением между мужчиной и женщиной, формируя таким образом ложное представления о любви, смешивая её с песком чувственности.)

"Не только добиваясь Руфи,
Себя он изменить желал.
При полном ветре, шхуной в рифы,
Читая Ницше, налетал.
Переступая сострадание,
Кляня отзывчивость к сестре^[9],
Как бестия в белом замыкании,
Пророка зреет в Спенсере.
Тяжёлой заболев болезнью,
Лежит он в судна карцере,
Под рамой велосипеда
В каморке,
В златой клетке-номере.
Цепляясь за воспоминания,
Он ремеслом плести из слов,
И даром скорого познания,
Освободился от оков.
Он мог лежать на белых пляжах.
Хладнокровно
Штурвалом судно укрощать,
Валами управляя шторма,
Отвагой парус надувать.
Любить по-прежнему мгновения,
И не лепить кумир-предел,
Любовь мешать с самозабвением,
И призраком сойти в удел.
Он мог найти любовь иную,
Но к сердцу не нашлось ключей,
Он скважину сокрыл рукою,
Объятия разрывая ей.
Кто провожал его у Моря,
Верность любви или мираж?
Для сердца - то пустое слово.
Он не дал ей седмижды шанс^[10].

Мартин стремился к знанию... Но это знание, не найдя в сердце твёрдости, а нашедши гибкость - опалило его.^[11] Он не ведал более причин разбираться в чём-то далее того, что было явлено перед ним теперь. Ибо главное он знал. А с иным - мириться не хотел. Он ждал толчка от жизни, остановившись сам.
В Мартине угасло пламя. А зажечь его он не желал более^[12]. К нему приходили люди, но он не принимал их. Он изменил себя^[13]. И в том был его приговор. Человек, в этом смысле, преодолевает по ходу своей жизни множество "энергетических барьеров". Ведущих его к коренному переосмыслению собственного существования и существования других людей, мира. Но если в химии любая реакция оказывается обратимой, то в жизни человеку мешают вернуться вспять память и совесть. Формирование воспоминаний вот что отличает человека от химического вещества. Атомы и молекулы находясь в новой пространственной локализации, нисколько не имеют понятия о том, как именно лежали они до элементарного акта. Не в смысле сознательности, происходящих актов(впору было бы ввести вседвижущий Эрос), но в их причинности.
Человек же, отделяет одно состояние от другого. Преодолевая барьер, который мы перескакиваем за мгновения, непрерывно накапливая необходимые на то условия, он всё-таки остаётся тем же самым человеком, будучи уже другим. Мартин испытывает отчаяние. Не в силах более изменять себя. Двигаясь по пути непрерывного изменения, к которому подстёгивает капиталистическое общество. Приобретя суждения, знания, которые отвращают его от жизни^[14], он забывает о том, что он искажённый, остаётся тем же Мартином. Отчаяние - в кажущейся необратимости. Потому что новым суждениям, мы склонны присваивать большие веса. И определяя себя в новом базисе, мы отвергаем прежний, как не имеющий ценности; выстраивая вокруг нового - новые суждения - и формируя тем самым условия следующего перехода. Ошибка кроется в восприятии нового, как имеющего большую значимость, большую истинность^[15]. Кому по душе мысль, что его новый опыт, не превосходит - старый. Что иногда новое знание не даёт ничего большего к тому, что он уже имел. И что приобретение этого знания - размытие воспоминаний, размытие его самого^[16]. Правильность приобретения - ещё больше подстёгивается просвещением, непрерывным стремлением учиться. Распыление на множество предметов, необъятная ширина познаваемого - подстёгивают человека бежать вперёд на встречу свету. Который оказывается светом электрической лампочки, а не Светом Солнца; гулом машин, а не хором небесных труб; примеркой роли творца - а не духовным приближением к Богу.
Ложное восприятие порождает искажения во взаимодействии с другими: мог ли Март - этот добрый малый, откупиться от(по) любви^[17]. И тем страшнее тёплая, как бы вымученная из трупа, филантропия, желание добра^[18].(Интересно какой такой любви остаётся предан Мартин?).
Любви к изменению... Разыгрывая прежнюю трагедию с новыми действующими лицами^[19][20]. Роковым вопросом задаётся Мартин вскоре^[21]. Изменение ли стало причиной признания. Однако и его талант не был порождён изменением, развитый им как одна из потенциальных возможностей его одарённой натуры. Таким образом, его изменение и его сущность стали условиями признания.
Писательский талант, не мог быть оценён до тех пор, пока не была опубликована ни одна из его работ. Устройство общества обуславливало следующее - признание шло рука об руку с материальным успехом, не получив которого он не мог рассчитывать быть принятым^[22]. В мире, основанном на денежном обмене, принадлежность к другим определяется не только родственными связями, личными особенностями, качествами полезными для общества, но и материальным положением. Обеспеченность становится основным критерием в определении "свой-чужой". Но не единственным. И не исходно принятым. Тяжесть ситуации в том, что за деньги удаётся купить любую кажимость. А в эпоху, когда человек общественно-значимый становится широко известным - удобно считать кажимость - чистой монетой. Ведь кто из людей может иметь в кругу общении больше родной семьи или города? Не хватит никаких сил и времени, чтобы узнать другого по-настоящему. С тем, чтобы ценить в нём то главное, что остаётся за лоском успеха, его общественной позиции.
В этом горе. В темпе жизни, который сводит и разводит вместе людей. Сталкивая нас друг с другом. Поощряя развивать и дальше образ, который мог бы быть принят. Ибо если ты можешь заработать себе на жизнь, почему люди должны считать тебя чужим. Когда все к этому стремятся?^[23]
Некоторым не хватает умения познакомиться с другим, лишённым в момент их встречи оболочек, которые могли бы помешать локализовать человека, как если бы мы схватили этого человека за руку, обозначив его точное расположение.
Так естественным стало зарабатывать себе на жизнь, приобретая товары и услуги, а не производя их самостоятельно. Можно ли помыслить себе человека, который не умеет зарабатывать деньги? Есть те которые, только вступая на этот путь, ещё не пробывали продавать труд, чтобы обеспечить себя всем необходимым. Кто-то же искренне ценит, то что делает и для него не ясным оказывается необходимость отчуждать творимое. Каждый из них может чувствовать себя чужим в мире, который построен на заработке. Первичная цель труда сводится теперь не к производству конкретного продукта, а к получению средств, обмениваемых на продукт. Ранее производство было первично по отношению к обмену; сейчас же - первичен обмен. Оттого цивилизация больших городов не терпит мешкающих - она исторгает из своей среды - не способных отчуждать труд, механически продавая его капиталу. Так отбраковывали и Мартина, своротившего с пути заработка. Теперь же Мартин подобен сыну Аполлона, вознесённый на Парнас музами покровителя поэзии. Сам Мартин не мог бы сотворить подобный этому образ, потрать он на это всё время жизни. Известность соткала его и из газетных обрывков вышел он^[23:1].
Из Лондоновской зацикленности "давным-давно" - удаётся прийти к тому, что формулировка любви - как воспринятия человека, таким какой он есть - нуждается в дополнении. Поскольку в выражении: "какой он есть" присутствует неявно наше представление о человеке, то есть образ этого человек, который мы потом принимаем. В изречении же как "самого себя" это оценка - опущена. Первичность принятия и вторичность восприятия. Вот что следует из неё. И сообразно ей следовало бы формулировать так: восприми ближнего своего каким бы он ни был. Каким бы он не показался тебе.
Только так достигается первичность приятия. Иначе рискуешь сначала оценивать себя - ткать представление - и уже потом принимать в независимости от полученного: будет ли злой человек любить ближнего своего, если он считает себя добрым, вправе быть злым?
Лондон делает акцент на том, к какому результату, приводит стремление изменить себя. К полному выгоранию человека. К самому страшному, что может случиться: что человек остынет, наконец, и станет совсем тёплым, так что теплота эта будет веять сам лютым холодом^[24][25]. С этим теплом, к Мартину приходит и осознание несоответствия образа идеальной Руфи - с реальной^[26]. Через стремление к Долорес, ведшее его по пути изменения самого себя, он и достигает самой глубокой степени отчаяния; когда начинает полагать, что самая любовь подчинена духу времени, и является лишь страстным чувством, индуцируемым общественным и материальным положением^[27].
Что может быть более страшным: человек изолированный от остальных, изменивший себя до неузнаваемости, но оставшейся тем же - теряет всякую способность любить самого себя и других, разочаровывается в любви, смешивая её с грязью толпы, и не даёт возможности быть любимым? Лондон рисует единственно-возможный конец этому ужасу жизни. Мартин кончает самоубийством, видя выход в решении уничтожить самого себя (предельное изменение)^[28]. Тем самым доводит до конца линию освобождения индивида. Когда, в конце концов, он становится освобождён от самого себя. Небытие сулит покой. Но это покой мёртвого. Аид. Прибежище тех, кто не знает ни радости, ни горя. И так сталось, что Аид существует уже здесь на земле. И уже здесь обретают люди смерть, будучи живыми, уходя в царство теней.
Это жестокое для впечатлительного сердца произведение встретилось мне так рано.
Именно в тот момент, когда я был безраздельно поглощён чувством очарованности, к замечательной девочке. Случай стал моим исходом для начала. Для начала кройки собственного изменения. Я "убедился" в том, что поглощён фантазией, и мысль эта захватила меня. Я решил поступить от обратного, завоевав всеобщее признание. Тем сам доказать ей и себе, что способен на большее. Она, как могла - убеждала меня в ошибочности и этого шага, напоминая о любви, и о том, что всё было и остаётся впереди. Глядя теперь на собственную речь, на мысли, которые заключались в ней; их невероятной наивности и полной оторванности от жизни, становится одновременно и умилительно, и страшно. Поскольку сложно представить себе, что такое искажение можно воспринимать серьёзно.
И я теперешний, который взрослеет, но не меняется, тоже ведь склонен к искажениям...
Будь я тогда уверен в себе, откройся по-настоящему, оставь страх - полюбить другого; оставь страх полюбить самого себя; теснившую, с момента прочтения, мысль - о нереализованной гениальности, о необходимости самосовершенствования - я бы мог быть самым счастливым человеком, той памятной осенью, которая сталась кровоточащей раной на моём сердце. Ибо с тех пор, каждую осень, я испытываю болезненное возбуждение, глядя на увядающую Природу, как приближение моего собственного увядания; в бессилии разводя руки, в попытке полюбить самого себя и другую^[29][30].
Неясно, как я пришёл от страха потерять любовь, к необходимости изменения. Но оба обстоятельства усиливают друг друга, так как способствуют изоляции и укоренению неуверенности в себе.
Так начался длинный путь саморазвития, продолжающийся до настоящего момента. Но в целесообразности которого - я не раз начинал сомневаться. Прикрываясь занятостью, я успел отвергнуть симпатию к упомянутой девушке, так и не посмев признаться.
Не впору здесь описывать, то как менялось моё представление о науке, весь процесс учёбы. Важно подчеркнуть, что на протяжении этого периода, я неоднократно переносил тяжесть изменения личности на другого. Физическая и психическая сложность этого процесса обуславливали перемену в отношениях с девушками, матерью. Это проявлялось либо в эмоциональном давлении на другого, либо в намеренной холодности. Перенос тяжести, выжигание сферы взаимодействия происходило в ходе попытки вытеснить желания и волю другого, категорично требуя принятия другим моего прогресса. В этом процессе заключалась односторонняя(диктуемая моей воле) сделка, о принятии которой, другой не ведал ничего: я соглашался на изменение, полагая что дополнение, устранение или преобразование качеств личности: внешнего вида, привычек, поведения - не должно оставлять возможности другому человеку для отказа. Сделка обмена - любовь обмениваемая на изменение.
Особенно это отношение я развивал на физтехе, на первом курсе, диктуя любовь девушке, чьё терпение и отзывчивость были условиями для моего дальнейшего переосмысления собственной зацикленности на учёбе.
Таким образом главная ошибка в том, что я перенял у Мартина идею условности любви. Тогда как сама любовь безусловна - ибо не ставим мы другому никаких условий, чтобы любить или быть любимым.
Изредка в течение этого периода прорывалось наружу стремление любить, выраженное не в форме непосредственной сделки, а в форме дара-напоминания самому себе о внутреннем потенциале к развороту, не угасшем совсем. Даже в таком бескорыстном движении сердца - сублимированное желание: доказать не только другому, но и самому себе, что есть за что любить меня.
Это были искренние стихи. В них содержится: и отчаяние, вызванное изолированностью вследствие изменения, приведшего к разрыву прежних связей и не послужившего формированию новых; и выражение бессилия: из-за бесплодности приобретённой разрывом - свободы от и дальнейшего упущения развития - свободы для; и радость, вызванная осознанием собственной силы и воскрешением желания творить и жить.
Первый из них родился из перевода строфы, с тех пор изменившись до неузнаваемости. Это был мой последний подарок - благодарность девушке за моё первое серьёзное чувство.
К Марии при получении её портрета.(https://disk.yandex.ru/d/-DOprxgOdpxVtg)

Каĸ робĸо сходство, с тем что есть в натуре.

Но смертельно разит предо мной стоящий портрет,

Разрушает страх - постояльца в сердце,

Восĸрешает мечты, и надежды тех лет.

И увидеть могу, словно замĸи из золота

Лоĸоны, вьющиеся волной, воĸруг снежного лба,

Щёчĸи - лепила их сама ĸрасота,

Нежные губы, превращающие меня в раба.

В них я могу посмотреть. О нет! эти глаза,

Камнем Азуры блестящие в жидĸом огне.

В тонком портрете не блекнув, сияют всегда,

Вечно юность храня, в коих места печали - нет.

Он, жизнь возливавший в негаснущий её слепоĸ.

Где Ты заблудился, луча сладĸого Свет,

Воссоздавший, голубой лазури оттеноĸ,

Что Луны в оĸеане блистания цвет?
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
С нею я разлучён,

К неизменной единственной музе,

Мне соĸрыты врата, претворявшие Мунсальвеш,

Все идеи, что в путь меня снарядили,

Испарились, тольĸо отзвуĸ их ещё не утих.

В ярĸом солнце, в ĸрасном заĸате его

Я потерян - душа моя муĸой томится,

В этом дерзĸом походе - чья цель есть отĸрытие всего,

Я обрёл лишь Её, и мне не ĸ чему больше стремиться.

Мне отĸрылся свобот отрезвляющий ĸаменный хлад,

Имманентный потоĸ, что над миром витает суетным,

И в сĸитании сим не достигнутый сĸрытый поĸой,

Достижим оĸазался убийцам или алчущим стать бессмертным.

Иссушающий зной, ненасытная жажда воли -

Мне приставили ĸ горлу острейшее лезвие бритвы.

Переĸрёстоĸ, и герой, наĸонец будет предан судьбой

В предваряющий гибель час, в тишине развернувшейся битвы.

Я гляжу на твой образ, что в дали туманной соĸрытый,

Я молю о пощаде, за мой неисĸупленный грех:

Мой вопрос потонул, в бесĸонечном движении забытый

Шанс давно упустил… Одиноĸо пронзающий меч.

Он мерцающий пламенный свет,

В непроглядной глубоĸую тьме,

И надежды лучами исĸрит,

Его лезвия острие.

Я пронзаю ĸлинĸом страх и мраĸ,

В плясĸах смерти ты ĸрепче держи.

Тот, что синея, зажатый в руĸах

Власть погибшего свергнет в душе.

Я гляжу вновь в Луны синеву…

Тихо светится в ножнах Твой меч,

Тольĸо верою в чудо живу:

В справедливость и счастье для всех.

Но поĸа, пусть горят на снегу,

Синим пламенем строчĸи сии,

Чтобы вечно пронзали тьму,

Каĸ молитва, в душе Твоей.

Чтоб невольной небесной изморозью,

Оставляли на холодном стеĸле,

Тонĸий след и узоров сияние,

О моей негасимой любви ĸ Тебе.

Второй же - родился из чувства к девушке, являвшейся для меня первым проводником на пути переосмысления бесконечного побега; сквозь призму кинематографа, принесшей мне благую весть - стремление ко всеобщему единству. После чего и начались мои поиски веры.
Сидя в одиночестве, понимаешь, что стихи только тогда и могут рождаться, когда не с кем разделить радость от жаркого октябрьского дня, ушедшего в воспоминание - ясного утреннего неба; печали от о смене его дождём, оплакивающим скорое приближение холодов и замирание жизни, и ветром, подвывающем свирелью и вторящем шлёпающем по окну каплям.
Стихи - как единственно доступный, в тот момент, способ сказать другому, как он тебе важен. Жаль, что этот способ - вытесняет непосредственное обращение. Так что за красотой слога, иногда начинает скрываться обычный страх быть не только рационально, но и эмоционально честным.
Стих, таким образом, оказывается формой (патологической) выражающей сложность общаться с другим. Одной из немногих усвоенных форм обращения к другому. И однако настолько извращённая мной, что будучи автором, я даже не удосужился узнать, понравился ли стих. Это ли требуется человеку, когда он делится своими чувствами с другим? Не простая ли реакция? Положительная или отрицательная, но лишающая человека сомнительного чувства неопределённости, сковывающего его и делающего не уверенным, когда он расписывая свои чувства - потом - не может даже однозначно интерпретировать ответную реакцию. В этом смысле телефон, в моих руках оказался намного более пагубным изобретением, лишив возможности научиться непосредственно проявлять свои чувства, скрывая их за экраном^[31].
Пробуждение Мудростью(https://disk.yandex.ru/d/PPmmpGlktfvaQQ)
I
Я однажды уж создал портрет,

Самой Самой, любимой одной.

И в глаза вдохнул его свет,

Извлечённый из жизни душой.

После долго узником я,

В кандалах эфемерных ходил,

Очень долго при свете дня,

Никого кроме грёз не любил.

Вскоре мира реального звуки,

Стали молотом детским мечтам,

Я раздавлен был прежней разлукой

С существом, что придумал я сам.

Эту правду принять я не мог,

И себя отвращал от других.

Наконец, и от мыслей - оков

Я устал... от брюзжания их.

Горизонт весь исчез за туман,

Это страх, а не солнце взошло.

Страх, что радость, есть только обман,

Что осталось одно только зло.

И одна мне дорога змеёй,

По-над счастьем к свободе вела,

Только дрогнувшая рука -

Благо-разума - столб пред свободой.

II
И теперь... Я всё ль тот же?

Как прежде, сквозь завесу тревог не пройти?

Тление совести - речки безбрежной,

Заслоняет к себе мне пути?

Я боялся... Итак одинок.

Я боялся - то был мой девиз.

Что по глади прозрачной пройти

Смертный подвиг. Мерещился свист,

Когда камень бросают на дно,

Где в объятия ждёт его ил.

Кремнезём проминавши ногой,

Алый парусник я не искал,

Как флакон я был полон мечтой -

Чтобы белой тканью - плотом, меня кто-то Оттуда позвал.

Исцарапал я гальку сучком,

И пустил по немой воде,

Безразличная тронулась рябь,

На холодной могильной плите.

Мог ли я так всю жизнь столпником,

Ловить жест её, есть подаянием?

Кто-то рядом нечаянным словом,

Невозможность рассеял дыханием.
III
Кто меня тогда перенёс?

Я не знаю... но ныне я здесь.

И пускай не лишён я тревог,

Не лишён жгучих внутренних слёз.

Кто-то в колокол звонит церковный,

Ты ли разум мой? Ты ль моя совесть?

В галерее ли плавлю я лёд,

С сердца чувственный руша запрет.

Пением птиц, утром все-пробуждающим,

Образ твой заслоняет портрет.

Ты ли ангел животворящий?

Ты ли тот очищающий свет?

Блеск тогда... и теперь создающий,

Океана волнующий цвет.

О, всю жизнь я держал бы мольберт,

Краски в вечности подбирал,

Только, чтобы бессмертия билет,

Как глаза твои засиял.

Правда ль в том, что нужно художнику,

Чтобы холст его слился с душой?

Я позволил писать тебе кистью,

Как же горько, как сладко порой!