I
Я однажды уж создал портрет,

Самой Самой, любимой одной.

И в глаза вдохнул его свет,

Извлечённый из жизни душой.

После долго узником я,

В кандалах эфемерных ходил,

Очень долго при свете дня,

Никого кроме грёз не любил.

Вскоре мира реального звуки,

Стали молотом детским мечтам,

Я раздавлен был прежней разлукой

С существом, что придумал я сам.

Эту правду принять я не мог,

И себя отвращал от других.

Наконец, и от мыслей - оков

Я устал... от брюзжания их.

Горизонт весь исчез за туман,

Это страх, а не солнце взошло.

Страх, что радость, есть только обман,

Что осталось одно только зло.

И одна мне дорога змеёй,

По-над счастьем к свободе вела,

Только дрогнувшая рука -

Благо-разума - столб пред свободой.

II
И теперь... Я всё ль тот же?

Как прежде, сквозь завесу тревог не пройти?

Тление совести - речки безбрежной,

Заслоняет к себе мне пути?

Я боялся... Итак одинок.

Я боялся - то был мой девиз.

Что по глади прозрачной пройти

Смертный подвиг. Мерещился свист,

Когда камень бросают на дно,

Где в объятия ждёт его ил.

Кремнезём проминавши ногой,

Алый парусник я не искал,

Как флакон я был полон мечтой -

Чтобы белой тканью - плотом, меня кто-то Оттуда позвал.

Исцарапал я гальку сучком,

И пустил по немой воде,

Безразличная тронулась рябь,

На холодной могильной плите.

Мог ли я так всю жизнь столпником,

Ловить жест её, есть подаянием?

Кто-то рядом нечаянным словом,

Невозможность рассеял дыханием.
III
Кто меня тогда перенёс?

Я не знаю... но ныне я здесь.

И пускай не лишён я тревог,

Не лишён жгучих внутренних слёз.

Кто-то в колокол звонит церковный,

Ты ли разум мой? Ты ль моя совесть?

В галерее ли плавлю я лёд,

С сердца чувственный руша запрет.

Пением птиц, утром все-пробуждающим,

Образ твой заслоняет портрет.

Ты ли ангел животворящий?

Ты ли тот очищающий свет?

Блеск тогда... и теперь создающий,

Океана волнующий цвет.

О, всю жизнь я держал бы мольберт,

Краски в вечности подбирал,

Только, чтобы бессмертия билет,

Как глаза твои засиял.

Правда ль в том, что нужно художнику,

Чтобы холст его слился с душой?

Я позволил писать тебе кистью,

Как же горько, как сладко порой!